|
|
|
Евгений Гимельфарб
МОИ РЕЖИССЁРСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ
Продолжение. Часть первая. ОТЕЦ.
Клавдия Арнольдовна Донде. Внешность - а-ля Клавдия Шульженко, т.е. идеал советской женщины в искусстве послевоенных лет. Твёрдый характер, роли лирико-героического плана, в коллективе положение лидера. Выше себя признавала только режиссёра, и в этом был её высочайший профессионализм.
Мария Илларионовна Коген. Маленького роста широкой комплекции женщина с низким тембром голоса. Её отличительными чертами были: ум, образованность, сценическая и жизненная культура, строгость в профессиональных и жизненных отношениях. Ей были близки роли социального плана. В коллективе она занимала положение арбитра.
Николай Александрович Аржаковский. Маленький человечек с лукавыми глазками. Явно характерный актёр, но неплохо играл лирические роли до прихода в театр актёров лирического плана. Легко переносил всяческий гнёт, в том числе и гнёт женщин. В коллективе занимал положение простака.
Михаил Резник. Я не знаю его отчества, потому что никогда не слышал, чтобы кто-либо обращался к нему по имени и отчеству. И состарившись, он оставался 'Мишкой'. Его обожали в коллективе за то, что он был потрясающий имитатор, за то что, будучи тёмным человеком, он излучал свет в ролях. Это был классический пример непостижимости Божьего замысла. Заурядная внешность, лицо - красная морда, ел не аккуратно, т.е. жрал, но как он играл Труффальдино в спектакле 'Король-олень'!.. Или Гадателя в 'Волшебной лампе Алладина'. Это не означает, что другие были менее талантливы. Просто те были одарены как бы по праву, а этот не понятно за что. В коллективе он занимал положение громоотвода.
Так выглядел костяк труппы. Это были зрелые мастера. В числе талантливой молодёжи числились Екатерина Морозовская и Сергей Костюков, и, как принято говорить, и др. Позже вливались в труппу яркие личности и талантливые актёры: Надежда Московчук, Борис Шинчук, Михаил Лернер, Николай Ольшевский, Наталья Шмелькова - этот список велик, но всё это было потом.
Будучи главным режиссёром театра, отец не имел своего кабинета, я думаю, потому что он не ощущал в этом необходимости. Он любил в театре всё. Обладая незаурядным инженерным мышлением, он придумывал конструктивные решения театральных кукол, спектаклей, специальных вспомогательных станков для крепления декораций, конструкции порталов для работы в нестационарных условиях. Я часто видел его в бутафорском, или столярном цехе, где по его наброскам исполнялись конструкции к будущим спектаклям. Иногда он сам точил необходимые детали. Наделённый талантом художника-рисовальщика и живописца, он не мог мириться с низким уровнем изобразительной культуры в театре кукол, возникшем из любительского коллектива. И хотя в театре продолжала работать и ещё очень долго работала Галина Витольдовна Павлович - пионер-художник из прошлого, отец нашёл и увлёк работой странных и удивительных художников - Екатерину Измайловну Пояркову, а позже, Константина Эксоди.
Пояркова - дама из парижской модной лавки XIX века, я имею в виду то, во что она одевалась, хотя статью она больше походила на английскую леди. Кукол она принципиально делала дома, очевидно выщипывая перья из боа и отпарывая кружева и бисер со своих старинных платьев. Каждая новая кукла была событием в театре. После молниеносно пронёсшегося по театру: 'Пояркова пришла!' - все сбегались смотреть, какое чудо принесла она в этот раз.
Эксоди. В памяти остался образ 'человека в футляре'. Невысокий сухой сутулый, в демисезонном пальто с широкими плечами, поднятым воротником, пояс на высокой талии, шляпа с сильно загнутым вниз передним краем поля, и завершают портрет очки с толщенными стёклами. Эскизы его были удивительной красоты. Он пользовался локальными цветами, без полутонов. Была яркость, но не было пестроты. Он работал в стиле мирискусников. И, наконец, Валентина Ивановна Затворницкая - композитор. В проблеме противостояния организма механизму она была определяющим началом. В её присутствии не оставалось сомнений в том, что этот театр живой организм. Она была его душой. Главными чертами её характера были: обезоруживающая искренность, открытость, широта взглядов, живой подвижный ум, богатейшее чувство юмора, удивительная способность любить всех и всем уделять внимание. Её природная пластика и в статике и в динамике была экстравагантна. Гостеприимство, дом, в котором она жила, её квартира - впоследствии стали городской легендой.
Да, всё это так. Плюс директор театра Полонский, бухгалтер Циммерман, мастер на все руки Гершкович, и ночной сторож Арюткин - каждый из которых достоин отдельного повествования.
Мозговым центром, нет, скорее умом и сердцем, началом, несущим смысл и обогащающим энергией этот органический механизм, был отец. Он никогда не подчёркивал своей необходимости, хотя нужен был всем и в течение дня общался со всеми. Он никогда ни с кем не выяснял отношений, никого никогда не упрекал. Легко мягко дипломатично с юмором он подводил людей к нужному решению. С ним все чувствовали себя талантливыми и, что особенно важно, равными. Ему не нужен был кабинет, в нужный момент он находился в нужном месте.
Моя детская память запечатлела мгновения жизни театра. Подверженный детскому инстинкту следования я, очевидно, обретался там, где находился отец. Абсолютно точно помню, что всегда был занят собой, но видел и слышал всё, что делали и что говорили взрослые. Я прекрасно помню, как они были сосредоточены во время первых читок пьесы. В детстве меня поражал их серьёз в застольных репетициях, потому что они не играли так живо, эмоционально, как это было потом, на сцене. Именно это моё детское впечатление свидетельствует о том, что работа велась на высоком профессиональном уровне, грамотно, не минуя анализа драматургического материала. В застольном периоде отец сидел во главе стола, и сам был сосредоточен, слушая всех и каждого в отдельности. Замечания делал мягко, корректно, тихим голосом. Актёры реагировали беспрекословно, и мне ужасно нравилось, что все слушаются моего отца. Да, не скрою, это наполняло меня гордостью, но и воспитывало во мне огромное уважение к отцу. Первые репетиции на сцене отец проводил сидя на стуле на авансцене. Авансцена возвышалась над полом самой сцены, так что отец видел всех актёров, а они видели его. Так ему было удобно общаться с актёрами и объяснять им, что нужно делать. Так проходил период мизансценирования. По мере того, как актёры овладевали мизансценами, отец отдалялся от них, а потом вообще уходил в зал. Он постепенно отдавал спектакль в руки актёров. Этим приёмом я пользуюсь всю мою сознательную творческую жизнь, и, надо сказать, этот приём действует безотказно.
Я не могу сам оценить всего, чему меня научил отец, потому что есть вещи, не поддающиеся анализу. Могу сказать только одно - он научил меня ставить спектакли. И больше того, он научил меня профессии главного режиссёра. Главный режиссёр - это особая профессия, это не просто творческий лидер, это гораздо сложнее. И дело, как оказалось, не в том, что ты занимаешь эту должность, дело в том, что ты должен соответствовать этой должности. Ты должен осознавать качества своего таланта, которые будут формировать твой театр, и, в соответствии со своим образом театра, суметь сформировать труппу, собрать соратников, убеждённых в правоте твоего замысла, суметь противостоять косности, осаждающей тебя на каждом шагу. Для этого нужно обладать незаурядной волей. Я думаю, что всеми этими качествами обладал мой отец. Я думаю, что именно эти качества и обеспечили ему признание среди коллег и его творческое долголетие.
| | | | |
